mojdomletaet: (Nefertiti)
Замечательное дополнение к книгам о Муре, Белкиной и его дневникам
Оригинал взят у [livejournal.com profile] mknizhnik в Эдуард Бабаев "Улисс"
В продолжение вчерашней публикации предлагаю фрагмент воспоминаний  Бабаева о Георгии (Муре) Эфроне. Лиза, дочь Эдуарда Григорьевича, разрешение на публикацию сопроводила такой трогательной ремаркой:

Забавно, что в воспоминаниях Мура встретились мои родители - в московской части Мур пишет о маме - дочери Михаила Левидова Мае, в ташкентской - немного об отце. Они поженились много позже, в начале 60-х.


МК

             



Эдуард Бабаев

УЛИСС

Нас было трое. Встретились, познакомились и подружились мы во время войны, в эвакуации, в Ташкенте. Самым старшим среди нас был Георгий Эфрон, или Мур, сын Марины Цветаевой, ему тогда едва исполнилось шестнадцать.
Мы читали друг другу свои стихи, обменивались книгами, спорили, когда и где откроется второй фронт. Мур написал статью о современной французской поэзии, которую Алексей Николаевич Толстой одобрил и обещал напечатать в журнале “Новый мир”. Валентин Берестов уже читал свои стихи по радио, и его слушала вся ташкентская эвакуация. А я, начитавшись “Римских древностей”, сочинял роман из античной истории.
Мур читал книгу Джойса “Улисс” и говорил, что в “Одиссее” у Гомера главный герой — Телемак, который ищет своего отца, пропавшего без вести во время Троянской войны.
Это было время великой безотцовщины. В Ташкенте тогда можно было встретить людей со всех концов страны, со всех концов света. И Мур предложил нам издавать вместе рукописный журнал под названием “Улисс”.
Предложение было принято. Мур стал редактором “Улисса”, но о журнале мы решили пока никому ничего не говорить.
— Самый талантливый среди нас — Берестов, — сказал Мур. — С него мы и начнем.
И он выбрал для первого номера стихотворение Берестова “В извечной смене поколений” и еще другое, про отца: “Отец мой, ты не шлешь известий…”
Мур написал для “Улисса” заметки о сюрреализме с эпиграфом из Аполлинера: “Я выстроил мой дом в открытом океане…” Открытый океан — это тоже “тропа Улисса”.
А мне был поручен очерк о военном Ташкенте.
— С экзотикой и не без античных подробностей, — сказал Мур.
Мур жил в доме для эвакуированных московских писателей в самом центре города. В том же доме в начале войны жили Сергей Городецкий и Анна Ахматова.
У Мура была крошечная комнатка, фанерная выгородка без окон, с лампочкой под потолком в черном патроне. В этой комнатке едва помещались стол, стул и узкая кровать, застеленная стареньким пледом. Над столом была укреплена книжная полка, на которой стояли сборники Марины Цветаевой “Версты”, “Ремесло”, “Царь-Девица”.
Иногда Мур читал на память стихи. И тогда оказывалось, что у стен есть уши: то слева, справа из-за фанерной перегородки слышались голоса обитателей этого многонаселенного дома, просивших Мура прочесть еще и другие стихи: назывались заглавия, отдельные строки. И Мур читал:

Москва! Какой огромный
Странноприимный дом.
Всяк на Руси бездомный,
Мы все к тебе придем.


Он тосковал по Москве. Это была его Итака, о которой он никогда не забывал. И ни на что не жаловался. Рубашки у него были всегда свежие, башмаки начищены до блеска. Он жил вполне самостоятельно. Но и добрые соседи, как можно было видеть, не оставляли его без внимания.
Мур зарабатывал на хлеб тем, то писал плакаты и стихи для Телеграфного агентства (УзТАГ). Это было нечто вроде маяковских “Окон РОСТА”. Иногда приходилось рисовать по свежей штукатурке на стене университета.
У Мура была толстая записная книжка с названием “Проба пера”, где он собирал свои эпиграммы, похожие на карикатуры:

Эрзац, Абзац и Нота Бене
Танцуют вместе трепака.
И Мефистофель в белом шлеме
Им лижет пятки свысока.


Работа Мура была профессиональна. Это были окна во взрослый мир, который нам тогда был недоступен. И мы с удивлением смотрели на Мура и на его плакаты. С виду он был строгим и тихим юношей, аккуратным и благовоспитанным, но был у него этот “маяковско-цветаевский” стиль “превыше крестов и труб, крещенный в огне и дыме…”
Наша сверстница Майя Левидова познакомилась с Муром еще до войны. Она говорит, что Мур всегда был таким же, казался старше своих лет и признавался, что ему неловко сидеть за партой в сельской школе, где его дразнят за то, что он такой большой. Он тогда жил с матерью в Голицине под Москвой.
“Я в то время только что поступила в художественное училище, — рассказывает Майя Левидова, — и очень гордилась тем, что у меня на рисунках все выходит как живое…”
Но Мур не слишком ценил сходство с натурой в изобразительном искусстве. Посмотрев эти рисунки, спросил Майю: “И вам не скучно?”
Сам он рисовал условные портреты и фигуры с карикатурными чертами.
Мур был юноша без жеманства. “Когда его пригласили к обеденному столу, — вспоминает художница, — он не стал отнекиваться и “заранее благодарить”, а просто сказал: “С удовольствием”.
Таким же я знал его и в Ташкенте. Он не менял своих привычек. Ни слова не говорил об отце. И не любил, чтобы ему высказывали сочувствие. Какая-то литературная дама, недавно появившаяся в эвакуации, бросилась к нему с расспросами о Марине Ивановне и с объятиями, но Мур холодно отстранил ее и сказал:
— Марина Ивановна повесилась! Разве вы не знаете?
Литературная дама чуть не упала в обморок и потом всюду называла Мура “бесчувственным”. И говорили, прижимая руки к груди: “Я понимаю Марину Ивановну!”
— Ничего она не понимает, — ворчал Мур. — И вообще пусть не лезет ко мне со своими нежностями!
Он писал роман о подростке, потерянном в Париже. Как он бредет по улице с “большими магазинами” к станции подземной железной дороги и видит: “Станцию метротошнило толпой пассажиров”. Однажды он прочитал мне также наброски “семейной хроники”, где коснулся роковой темы самоубийства…
Беллетристики он не признавал, говорил, что это пустая трата времени. Я читал “Туннель” Келлермана, а Мур велел мне прочесть “Контрапункт” Олдоса Хаксли. Он отдавал предпочтение истории и философии. Для меня, провинциального мальчика, все это было новым и неожиданным. И я услышал от Мура, “как любопытный скиф афинского софиста”.
В наших беседах, спорах и хождениях по городу принимал также участие Р. Такташ, сын знаменитого татарского поэта Хади Такташа. Р. Такташ был художник, знаток искусства и поэт. Он писал стихи по-русски, и многие его образы были живописными. Мур говорил, что участие Р. Такташа вносит в наше сообщество евразийский элемент. Именно от Мура я впервые услышал о евразийстве, нечто вроде того, что потом развивал в своих книгах Л. Н. Гумилев. И это тоже было для меня новым и неожиданным и так непохожим на то, что мы тогда проходили на уроках истории.

Babaev

Read more... )

mojdomletaet: (Default)
НАТЮРМОРТЫ
триптих
                        
Олегу Кроткову

1. ВЧЕРА

– Как мы скучно живём, господа,

как мы скучно живём!

Позабыли – и всё не беда! –

про родительский дом,

позабыли о сонме вещей,

слов, традиций, преград, –

лишь бы вволю мне каши да щей –

и немыслимо рад!

Посмотрите: висит натюрморт

на стене у окна;

там лимон и разрезанный торт

и бутылка вина,

там старинной работы сосуд

с позабытой судьбой, –

если краски его не спасут,

как он будет собой?

Эта скатерть крахмально бела;

я присяду за стол, –

непрописанный угол стола

так болезненно гол;

закружится моя голова

безо всяких причин,

вдруг припомню такие слова:

цыбик чая "жасмин"...

Подступивший комок проглочу,

отыщу коробок,

восковую затеплю свечу –

станет розовым бок

у лимона; столовый прибор

заиграет светло;

янтарём загорится фарфор,

изумрудом – стекло,

и прольётся рубиновый блик

на крахмал голубой –

капля крови владельцев былых,

унесённых судьбой...

 

2. СЕГОДНЯ

Серый рассвет загляделся в окно,

занавешенное газетой.

Полусветло или полутемно –

есть ли прок в скрупулёзности этой?

А другая газета покрыла стол,

старый стол, многократно скоблёный.

Серый хлеб оживляет стола простор

и бутылка под кепкой зелёной.

Это всё, конечно, старо, как мир, –

и в чужом дому новоселье,

и ночь на двоих, и даже кефир,

чтобы утром отбить похмелье.

Но не видно лиц и не видно рук,

и ни мебели, ни одежды, –

только серый свет залил всё вокруг,

свет отчаянья и надежды.

 

3. ЗАВТРА
На фоне шотландского пледа

мне видятся снова и снова

краюха крестьянского хлеба,

тяжёлого хлеба ржаного,

орехи – наверное, с рынка, –

салфетка вьетнамской соломки,

большая цветастая крынка

и соль в деревянной солонке.

А крынка немножко надбита,

что лишь углубит – по контрасту –

картину спокойного быта

в последние лет полтораста.

Я верю в спокойствие это,

хоть в жизни оно мимолётно,

я верю объёму и цвету

и краскам, положенным плотно.

Спокойны глубокие тени,

предметов осанка и сила...

И всё-таки капля сомненья

коррозию чувств породила,

и всё-таки, видимо, надо,

не дав разойтись паутине,

доверить повторному взгляду

сужденье своё о картине.

Смотрел я, наверное, слепо –

отсюда сплошные новинки!

Огрызки засохшего хлеба

лежат у расколотой крынки;

скорлупки на мятой салфетке,

солонка с рассыпанной солью,

а пледа шотландского клетки

похоже что трачены молью.

Я, может, искал бы причину

потери холстом постоянства,

когда бы едва различимо

опять не сгущалось пространство.

И глядя почти что в экстазе

в лицо натюрморта живого,

жду новой его ипостаси,

как ждут сокровенное слово.

Ноябрь 1985
 

mojdomletaet: (Default)




Георгий Степанович - культуролог. Он по самосознанию, по образу мыслей и образу жизни - рафинированный русский интеллигент и интеллектуал высшего разряда. Таких уже почти не осталось, последний из могикан. Он прожил всю жизнь в Москве, настоящий москвич, влюбленный в ту Москву, какой она была, какой мы ее все любили в дореформенные и долужковские времена. < lj - cut >Среди его близких друзей были самые талантливые культурологи, филологи и историки, весь цвет наших гуманитариев. Все они уже ушли, он остался один. Разве еще пишет и иногда выступает Григорий Померанц, тоже 90-летний мудрейший старец. В недавно вышедшем замечательном фильме "Подстрочник" Лилиана Лунгина упоминала о Г.С., они вместе учились и дружили. Ее захватывающе интересный рассказ о жизни, это история нашей страны глазами умного человека! А ведь Г.С. все это же видел, всех тех же знает,  прожил молодость в сталинские жуткие времена, был на войне... Он владеет двадцатью языками, у него внушительный список публикаций, в основном посвященных античности, но последние лет 15 он пишет еще и о современности, о судьбах Европы, о русской интеллигенции, есть интересные статьи о кино и режиссерах, о рок-музыке. Пару лет назад было выпущено два документальных фильма о Г.С., где он рассказывает о Москве. Сегодня ему 91 год, и он очень болен :(
Много работ Г.С. Кнабе здесь: http://lib.rus.ec/b/263218, а также у Гумера, в РЖ и imwerden Читать его книги и статьи, слушать его выступления - всегда было высшим наслаждением. Такая ясность изложения, прекрасный язык и структурное видение мира. ну, а уж об эрудиции я и не говорю. Учитель! Счастливчики - студенты, что у него учились. Он "жил" всегда в Древнем Риме, но одновременно всегда живо отзывается на все происходящее и меняющееся в современном состоянии культуры, не только в России, в Европе в целом. Одновременно любит бардов, на первом месте, конечно, Окуджава, и рок-музыку 69-70-х годов. Универсальный ум!
Дай бог ему подняться!!!< / lj - cut >

mojdomletaet: (Default)
С наилучшими пожеланиями солнечных дней и плодородия литературного

(с сожалением за опоздание, но... все же)
Сема, а мы ведь соскучились!
mojdomletaet: (Default)
Радио-книга - замечательная идея. Пока руки заняты работой, можно слушать. Выбор книг очень хороший. Рекомендую ссылка )

Profile

mojdomletaet: (Default)
mojdomletaet

September 2016

S M T W T F S
    123
45678910
1112131415 1617
18192021222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:30 am
Powered by Dreamwidth Studios