Apr. 24th, 2014

mojdomletaet: (Nefertiti)
Замечательное дополнение к книгам о Муре, Белкиной и его дневникам
Оригинал взят у [livejournal.com profile] mknizhnik в Эдуард Бабаев "Улисс"
В продолжение вчерашней публикации предлагаю фрагмент воспоминаний  Бабаева о Георгии (Муре) Эфроне. Лиза, дочь Эдуарда Григорьевича, разрешение на публикацию сопроводила такой трогательной ремаркой:

Забавно, что в воспоминаниях Мура встретились мои родители - в московской части Мур пишет о маме - дочери Михаила Левидова Мае, в ташкентской - немного об отце. Они поженились много позже, в начале 60-х.


МК

             



Эдуард Бабаев

УЛИСС

Нас было трое. Встретились, познакомились и подружились мы во время войны, в эвакуации, в Ташкенте. Самым старшим среди нас был Георгий Эфрон, или Мур, сын Марины Цветаевой, ему тогда едва исполнилось шестнадцать.
Мы читали друг другу свои стихи, обменивались книгами, спорили, когда и где откроется второй фронт. Мур написал статью о современной французской поэзии, которую Алексей Николаевич Толстой одобрил и обещал напечатать в журнале “Новый мир”. Валентин Берестов уже читал свои стихи по радио, и его слушала вся ташкентская эвакуация. А я, начитавшись “Римских древностей”, сочинял роман из античной истории.
Мур читал книгу Джойса “Улисс” и говорил, что в “Одиссее” у Гомера главный герой — Телемак, который ищет своего отца, пропавшего без вести во время Троянской войны.
Это было время великой безотцовщины. В Ташкенте тогда можно было встретить людей со всех концов страны, со всех концов света. И Мур предложил нам издавать вместе рукописный журнал под названием “Улисс”.
Предложение было принято. Мур стал редактором “Улисса”, но о журнале мы решили пока никому ничего не говорить.
— Самый талантливый среди нас — Берестов, — сказал Мур. — С него мы и начнем.
И он выбрал для первого номера стихотворение Берестова “В извечной смене поколений” и еще другое, про отца: “Отец мой, ты не шлешь известий…”
Мур написал для “Улисса” заметки о сюрреализме с эпиграфом из Аполлинера: “Я выстроил мой дом в открытом океане…” Открытый океан — это тоже “тропа Улисса”.
А мне был поручен очерк о военном Ташкенте.
— С экзотикой и не без античных подробностей, — сказал Мур.
Мур жил в доме для эвакуированных московских писателей в самом центре города. В том же доме в начале войны жили Сергей Городецкий и Анна Ахматова.
У Мура была крошечная комнатка, фанерная выгородка без окон, с лампочкой под потолком в черном патроне. В этой комнатке едва помещались стол, стул и узкая кровать, застеленная стареньким пледом. Над столом была укреплена книжная полка, на которой стояли сборники Марины Цветаевой “Версты”, “Ремесло”, “Царь-Девица”.
Иногда Мур читал на память стихи. И тогда оказывалось, что у стен есть уши: то слева, справа из-за фанерной перегородки слышались голоса обитателей этого многонаселенного дома, просивших Мура прочесть еще и другие стихи: назывались заглавия, отдельные строки. И Мур читал:

Москва! Какой огромный
Странноприимный дом.
Всяк на Руси бездомный,
Мы все к тебе придем.


Он тосковал по Москве. Это была его Итака, о которой он никогда не забывал. И ни на что не жаловался. Рубашки у него были всегда свежие, башмаки начищены до блеска. Он жил вполне самостоятельно. Но и добрые соседи, как можно было видеть, не оставляли его без внимания.
Мур зарабатывал на хлеб тем, то писал плакаты и стихи для Телеграфного агентства (УзТАГ). Это было нечто вроде маяковских “Окон РОСТА”. Иногда приходилось рисовать по свежей штукатурке на стене университета.
У Мура была толстая записная книжка с названием “Проба пера”, где он собирал свои эпиграммы, похожие на карикатуры:

Эрзац, Абзац и Нота Бене
Танцуют вместе трепака.
И Мефистофель в белом шлеме
Им лижет пятки свысока.


Работа Мура была профессиональна. Это были окна во взрослый мир, который нам тогда был недоступен. И мы с удивлением смотрели на Мура и на его плакаты. С виду он был строгим и тихим юношей, аккуратным и благовоспитанным, но был у него этот “маяковско-цветаевский” стиль “превыше крестов и труб, крещенный в огне и дыме…”
Наша сверстница Майя Левидова познакомилась с Муром еще до войны. Она говорит, что Мур всегда был таким же, казался старше своих лет и признавался, что ему неловко сидеть за партой в сельской школе, где его дразнят за то, что он такой большой. Он тогда жил с матерью в Голицине под Москвой.
“Я в то время только что поступила в художественное училище, — рассказывает Майя Левидова, — и очень гордилась тем, что у меня на рисунках все выходит как живое…”
Но Мур не слишком ценил сходство с натурой в изобразительном искусстве. Посмотрев эти рисунки, спросил Майю: “И вам не скучно?”
Сам он рисовал условные портреты и фигуры с карикатурными чертами.
Мур был юноша без жеманства. “Когда его пригласили к обеденному столу, — вспоминает художница, — он не стал отнекиваться и “заранее благодарить”, а просто сказал: “С удовольствием”.
Таким же я знал его и в Ташкенте. Он не менял своих привычек. Ни слова не говорил об отце. И не любил, чтобы ему высказывали сочувствие. Какая-то литературная дама, недавно появившаяся в эвакуации, бросилась к нему с расспросами о Марине Ивановне и с объятиями, но Мур холодно отстранил ее и сказал:
— Марина Ивановна повесилась! Разве вы не знаете?
Литературная дама чуть не упала в обморок и потом всюду называла Мура “бесчувственным”. И говорили, прижимая руки к груди: “Я понимаю Марину Ивановну!”
— Ничего она не понимает, — ворчал Мур. — И вообще пусть не лезет ко мне со своими нежностями!
Он писал роман о подростке, потерянном в Париже. Как он бредет по улице с “большими магазинами” к станции подземной железной дороги и видит: “Станцию метротошнило толпой пассажиров”. Однажды он прочитал мне также наброски “семейной хроники”, где коснулся роковой темы самоубийства…
Беллетристики он не признавал, говорил, что это пустая трата времени. Я читал “Туннель” Келлермана, а Мур велел мне прочесть “Контрапункт” Олдоса Хаксли. Он отдавал предпочтение истории и философии. Для меня, провинциального мальчика, все это было новым и неожиданным. И я услышал от Мура, “как любопытный скиф афинского софиста”.
В наших беседах, спорах и хождениях по городу принимал также участие Р. Такташ, сын знаменитого татарского поэта Хади Такташа. Р. Такташ был художник, знаток искусства и поэт. Он писал стихи по-русски, и многие его образы были живописными. Мур говорил, что участие Р. Такташа вносит в наше сообщество евразийский элемент. Именно от Мура я впервые услышал о евразийстве, нечто вроде того, что потом развивал в своих книгах Л. Н. Гумилев. И это тоже было для меня новым и неожиданным и так непохожим на то, что мы тогда проходили на уроках истории.

Babaev

Read more... )

Profile

mojdomletaet: (Default)
mojdomletaet

September 2016

S M T W T F S
    123
45678910
1112131415 1617
18192021222324
252627282930 

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 01:53 pm
Powered by Dreamwidth Studios